Публика — невеста автора. Один стремится сочетаться с ней непременно законным браком, другой счастлив в гражданском, а третий насилует ее в извращенной форме.
Сам сказал
Елизаров — третий. Но отнюдь
не лишний. Говоря о нем, не избегнем Пелевина и Сорокина. Первого вспомним, читая «Ногти» — повесть, давшую название сборнику. Реальность Елизарова,
как и универсум Пелевина, беременна фантасмагорией; ее кожные покровы поражены экземой сюра, давным-давно запущенной. Как и у Сорокина, сюжеты многих произведений Елизарова замкнуты
на себя, словно буддийские коаны. В них нет зачина и развязки; есть лишь сырое «мясо» действия. Они точно так же сочатся эпатажем, словно перезрелые фрукты.
Шесть суток медитировал дед Матвей, а на седьмые откусил себе хуй.
Дряблая кожа слезла, как перчатка.
из мертвого тела вылез сам Борзов, старик с кровавыми усами, Доктор Сифилис. Поправ гнилые останки погубленной секретарши, Борзов свистнул черных птиц, положил на них руки и улетел вместе с птицами.
Все, что помню — так это няньку, Оксаной звали. О ней скажу, английски мысля: я хотел иметь ее ноги, отрезанными, у себя в шкафу. Чтобы играть.
Однако Пелевин рассказывает нам новые urban stories, а Сорокин занимается сознательной вивисекцией и умерщвлением текста. Творческая манера первого вызывает ассоциацию с эклектичным механизмом, работающим вопреки логике и здравому смыслу — этакое детище безумного изобретателя, машина времени из фильма Гайдая. Произведения второго похожи на хирургические инструменты, прекрасные в своем совершенстве, ледяные на ощупь и пугающие жутким предназначением.
Елизаров — не таков. Температура его прозы — 36,6
по Цельсию. В ней — сплав гоголевской фольклорной чертовщины, булгаковской горькой насмешки, довлатовской, с прищуром, хитрецы и хармсовской тяги к абсурдизации быта. Инвективы и непотребства в прозе Елизарова — ласковые щенята, жмущиеся к ногам читателя и вызывающие скорее приступ умиления, нежели отторжение. Герой Елизарова по жизни ущербен (будь то двое полоумных сирот из «Ногтей» или лузер-интеллигент из «Настал час», «Это сейчас я завистливый», «Почему не удавили детской шапочкой!» и др.), но симпатичен своим извращенным, с точки зрения обывателя, восприятием мира. Вообще, проза Елизарова — на самом деле поэзия, и ей тесно в жесткой ритмике нерифмованных строк. Она воздушна и прозрачна, хоть и отдает сточными водами. Скажу больше — по своей образной насыщенности и разнообразию стиль Елизарова намного опережает вышеупомянутых отцов российского постмодернизма.
Сквозь небесное сито лезут солнечные пальцы. Что
за шелковое затишье вокруг, и сердце не бредит бедой. В борще пластинки разваренного лука, точно туда остригли ногти. В левую руку, как отрубленную голову, государственное яйцо с розовым штампом, в правую — ножик. Резко надсекаем яичко, и оно улыбается широко. Но, взяв улыбку за края, вываливаем содержимое на сковородку. Шипи, шипи, досмеялось, горюшко!
— Это — Жопа Труда, — бесстрастной скороговоркой начал дядя Вася, — ты должен чинить провода и двигаться вперед, пока не пройдешь Сто Тысяч Столбов. На каждом тысячном столбе — возле него будет трансформаторная будка — ты по телефону доложишь о проделанной работе Верховному Прорабу…
Там, где уродливые городские тополя, я пробирался домой, как фетиш распрекрасный. В моих глазах отражались ангелы.
За сим настоятельно рекомендую к прочтению.
More summaries about the Ногти